– …свет.
Веснин вздрогнул.
Это кто-то сказал? Кто-то неслышно подошел к палатке?
Приподнявшись, он выглянул из палатки, но никого не увидел.
Дело не в пустом придумывании, подумал он. Дело в сомнениях, которые никто не может назвать пустыми. Ну, да, ну, ладно, в веке тридцатом, скажем, страсти животные уступят, наконец, место страстям чисто человеческим, там мы физически будем выглядеть иначе, но почему, описывая то, чего еще нет, я должен пользоваться только тем, что уже создано? Зачем тогда человеку воображение? Разве не воображение является двигателем прогресса?
Духота, выдохнул он. Какая, к черту, работа?
И услышал голос Кубыкина.
2
Голос у начальника базы был замечательный. Редкого безобразия голос, то срывающийся на фальцет, то гудящий, как труба, которую, даже не зная, что это такое, смело можно назвать иерихонской.
– Тама вот! – ревел Кубыкин, трясущимся толстым пальцем тыча в сторону речки, впадающей в море рядом с кухней. – Тама вот! Молния! Как ручей огненный, а потом в шар свернулась! Я прямо так и подумал – Солнце! Ведь не бывает молний таких. И к берегу! Вот, думаю, рыбки нам наглушило. А там… Ничего!.. – голос Кубыкина взвился, зазвенел как струна, окончательно теряя какую бы то ни было связь с его громоздким тяжелым телом. – Ну, ничегошеньки!
Ванечка лениво отозвался:
– Как шар говоришь? А диаметр?
– Ну… С метр, наверное…
– Анфед! Посчитай, – попросил Ванечка.
– Я уже посчитал, – меланхолично отозвался Анфед. – Таких не бывает.
– Слышал? – спросил Ванечка. – Не бывает таких, Кубыкин, Анфед уже посчитал.
– У-у-ученые! – обиделся Кубыкин. И побагровел, налился предгрозовым нехорошим раздражением: – А вот всем веники ломать для бани! По пять штук с каждой души, иначе с базы не выпущу!